Свободный ребенок для нас часто то же самое, что невоспитанная собака, лающая, прыгающая, хватающая лакомые куски. Мы клеймим, как животный инстинкт, протест ребенка, его возмущение и отчаяние, его попытку спастись от унижения.

Для облагораживания его психики сравниваем его с цветами и растениями, а потом стараемся держать ребенка в состоянии неподвижности растения, порабощаем его. Но ребенок никогда не может превратиться в пахучий цветок. Чем больше отмирают его человеческие свойства, тем больше проявляются признаки испорченности. Оставляя ребенка «свободным, как человека», на арене его собственного разума, мы изменяем самый тип. И вот, исходя из этого типа ребенка, следует создавать новые построения при обсуждении вопроса о свободе. <...>

Возьмем пример: если больному предложим выбирать между болезнью и выздоровлением, сделаем ли мы его выбор свободным? Если какому-нибудь темному крестьянину дадим свободно выбирать из кучи настоящих и фальшивых бумажек, то, если он выберет фальшивые, он не свободен, а обманут; если выберет настоящие, то он также не свободен, ему просто посчастливилось.

Быть свободным — значит иметь не только соответствующие знания, чтобы различать фальшивое от настоящего, но также уметь понимать, какова социальная ценность одного или другого; в этом заключается внутреннее формирование, которое делает человека свободным, независимо от социальных прав, являющихся лишь внешним завоеванием свободы. Если бы свобода человека была такой простой проблемой, достаточно было бы добиться статьи закона, позволяющей слепым видеть, глухим слышать, и «несчастное человечество» было бы исцелено.

Мы должны будем когда-нибудь честно признать, что основные права человека — это права его собственного внутреннего формирования, когда он свободен от препятствий, от рабства, свободен брать из окружающей среды средства, необходимые для его развития. В конце концов, в воспитании заключается решение социальных проблем, связанных с развитием личности.