Характерным для ребенка является интенсивность внимания, глубина сосредоточения, которая изолирует его от всех стимулов внешнего мира и соответствует по силе и продолжительности развитию внутренней активности. Как и в гениальной натуре, это сосредоточение не остается безрезультатным, но становится источником интеллектуальных процессов — кризисов, быстрого внутреннего развития и также внешней активности, проявляющейся в работе. <...>

Все эти проявления людей, освободившихся от внешних пут, мы встречаем в наших детях. Таким, например, является это поразительное духовное повиновение, которое в наше время неизвестно почти никому, кроме монахов, да и то относящихся к нему лишь как к теории; или методические размышления, составляющие подготовку внутренней жизни для тех, кто готовится к жизни в монастыре. Никто, кроме монахов, не предается созерцанию-размышлению.

Созерцание почти нельзя отличить от методов научного изучения. Нам, например, известно, что чтение массы книг подряд подтачивает нашу силу и способность мыслить. Когда мы выучиваем стихотворение наизусть, это значит, что мы его повторяем столько раз, чтобы оно запечатлелось в нашем уме. Но все это не созерцание, не размышление. Тот, кто выучивает наизусть строфу Данте, и тот, кто размышляет о стихе в Евангелии, заняты совершенно различными задачами. Строфа Данте украсит ум на некоторое время, но не оставит никакого длительного следа. Евангельский стих, послуживший предметом размышления, созерцания, окажет реформирующее и возвышающее влияние на душу. Размышляющий, созерцающий освобождает свой ум, насколько возможно, от всех других образов и стремится сосредоточиться на предмете своего размышления таким образом, чтобы все его внутренние активности сконцентрировались тут («все способности ума», как говорят монахи).

Результат размышления, «сосредоточения», созерцания — это «внутренний плод силы»: душа укрепляется, делается активной; она может действовать на внутренние задатки и оплодотворить их.

Путь, выбранный нашими детьми для их естественного развития, — созерцание, размышление, потому что без этого не могли бы они так подолгу останавливаться на каждом отдельном деле, черпая оттуда стимулы для постепенного внутреннего созревания. Цель ребенка, сосредоточившегося на работе с каким-нибудь предметом, очевидно, не изучение: его потянула к предмету потребность его внутренней жизни, которая организуется и развивается через посредство внешнего стимула. Ребенок так начинает и продолжает свой «рост». В таком отношении к внешнему миру упорядочивается и обогащается его мышление. Созерцая, размышляя, ребенок вступает на путь прогресса, продолжающегося без конца.

Это упражнение в созерцании вещей делает наших детей способными наслаждаться молчанием: дети становятся чувствительными к каждому впечатлению, стараются не шуметь, когда двигаются, избегать неловких действий, потому что они уже вкушают от плода сосредоточения духа.

Таким образом складывается и укрепляется индивидуальность ребенка. Упражнение, служащее средством развития, — это постепенное усовершенствование в точности, с которой дети воспринимают впечатления внешнего мира, наблюдая, аргументируя, поправляя ошибки внешних чувств в процессе непрерывной и спонтанной внутренней активности. Это они сами действуют, они сами выбирают предметы, сами упорствуют в работе и стараются во внешнем мире найти возможность сосредоточиться. Каждый ребенок движется со скоростью, соответствующей его внутренней двигательной способности. Им, нашим детям, не мешает учительница. Это в обыкновенных школах она — высшее существо, которое стремится подавить превосходством и богатством своего интеллекта. «Бедность» начальной жизни ребенка больше утомляет, чем освежает, больше затемняет, чем освещает. У нас дети живут в мире с учительницей: она для них — почти жрица и в то же время их слуга.

Как в идеальной обители, здесь смирение; простота, труд составляют обстановку, где тот, кто размышляет и созерцает, должен почувствовать в себе ясность понимания, интуицию, чувствительность, способствующую восприятию истины.

Несколько лет тому назад я почувствовала, что наши дети реализуют основы жизни, которые на практике мы встречаем лишь среди избранных, в наиболее интеллектуальной части общества, и что поэтому они открывают нам и ту форму рабства, которая тяготеет над человечеством, уродует его внутреннюю жизнь. Мне пришлось об этом долго разговаривать с одной высокообразованной женщиной, интересовавшейся моими теориями и очень желавшей, чтобы я написала об этом философский трактат. Она не могла попять что у меня дело шло об эксперименте. Слушая, как я говорила о детях, она сделала жест нетерпенья: «Понимаю, понимаю — в этих детях мне все ясно: в умственном отношении они гениальны, по характеру ангелы». Когда же, после моих настойчивых уговоров, она, наконец, пришла к нам и посмотрела на детей сама, она взяла мои оуки и, пристально глядя мне в лицо, сказала: «Ьы никогда не думаете, что можно внезапно умереть?.. Пишите немедленно, пишите, как может е. пишите, как завещание, как простое перечисление фактов, только не уносите с собой в могилу вашу тайну». Я в это время чувствовала себя превосходно. <.. .>